райский ублюдок
...потому что воля моя сломит Богов.
В этом мире божества соблаговолят мне.
Я откладываю карты в сторону, потому что в моих руках они уже не оружие - просто бумага с подсказками, которые, как верно отметил мой прекрасный Сатору, я интерпретирую в зависимости от настроения и субъективного отношения. Но откладываю я их не по той причине. Бумага бумагой, но я уже не чувствую в них того, в чем нуждался. Мы оказались по разные стороны. Это как пользоваться ножом, когда рука требует меча, тяжести лезвия, мозолей, вместо легкости и маленького радиуса. Дело ли в том, что я второй день подвыпивший, либо еще в чем, не имеет толком значения, но мир вокруг странный, а я смотрю на себя и ничего не понимаю.
Я предаюсь воспоминаниям и понимаю, что от того, чем я когда-то был, ничего и не осталось. Того меня и не было вовсе. Я говорю не про что-то абстрактное, нет-нет, я вспоминаю себя за весь период с ранней юности, но ни узнаю ни в одном, хоть и знаю, что это я. Это был я - заплаканный, с переперченным кофе у рыжей ведьмы и прокуренного некромага; это был я - выливающий вино и получающий оплеухи от родного человека; это был я - молящийся в ванной и выползающий по полу до комнаты, оставляя за собой мокрый след и проклиная бесполезные ноги; это был я - жадно глотающий воздух и дерущийся где-то на улице в перчатках с такими же просто пришедшими, как я; это был я. И сейчас часть меня - где-то там, в недописанном лесу, сидит в ожидании новых слов, потому что времени нет и вовсе, и огонь будет гореть, пока слова не придут и не погасят его, но без этого и жизни нет...
И я пишу, пишу, как одержимый, даже не вчитываюсь, и мне страшно потерять это состояние, и страшно от того, как глотке хочется никотина, и как все-таки я похож на своего отца. Это человек, на которого я менее всего желал бы быть похожим, но единственный, которого я хочу хотя бы уважать.
Господи, в какие же дурные рамки я загнал себя, и зачем, зачем, если они были больше вредны, чем полезны, разве что по неопытности, по юностиглупостислепости, и вытаскивать их, как колючую проволоку изнутри, царапает, больно, хоть и знаешь, что легче будет; знаешь - потому что уже часть вытянул, потому что уже дышать легче, но чем дальше, тем глубже и сильнее они вонзились. Терпи, милый, терпи, нет ничего страшнее, чем стоять на месте, или двигаться вслепую ради движения, нет ничего более человечного и опасного, чем твоя собственная вечная константа натуры, беги от нее, ломай хребет, если не хочешь встать на стеклянную полку с людьми.